Загубье


Танцевали и другие старинные русские танцы - "Болван", "А мы просо сеяли", "Зелена улица", танцев и песен к ним было много, и все их помнили. Здесь встречались все гости и все хозяева, разговаривали, делились новостями, обсуждали свои проблемы, советовались. А к вечеру собирались на ужин и разъезжались, кто торопился, а кто хотел - оставался ночевать, места всем хватало, дома в Заонежье были немаленькие.
А в Ильин день всегда бывал дождь, хоть немного да брызнет, а бывали и грозы в этот праздник. В Ильин день Илья пророк бросал холодных камушков в воду, и после 2 августа купаться не разрешалось... побаивались гнева Ильи пророка, грозы бывали сильные. Об этом причитала наша Ирина Федосова, кто интересуется, может и сегодня прочитать. Сама Ирина до замужества жила недалеко от нас в деревне Сафроновской, там было 33 дома и 247 жителей.
Было кому кадрель танцевать!
Раньше в каждую деревню были прямые тропинки, и люди ходили, и тропинки были хорошо видны от снега до снега. Сейчас деревни порушены и тропинки заросли, почти все.
Да, в праздничные дни работать было грех, не мыли, не стирали, баню не топили, никаких неблагочестивых и суетных дел не делали. Когда была церковь, то сначала ходили на службу, а потом уже и на гулянье.
У нас дома, в фатеры в большом углу, стояла иконочка старинная, мама называла ее Боженька. Это ей бабушка подарила, когда мама выходила замуж. В Вербное воскресенье мы ходили за вербушкой, ставили около иконки в баночку с водой и украшали вербные веточки цветными лоскутками. Они так и стояли весь год, до нового воскресенья.Воспитывал нас папа в строгих обычаях, старинных, которые он хорошо знал. Когда садились за стол, в первую очередь подавали стулья маме и папе, а потом уж сами садились. Первую чашку мама наливала папе, и первым начинал кушать он. Ели с общего блюда, маленьким детям подкладывали лучшие кусочки, заботились. А под ложкой держали ломоть хлеба, чтоб не накапать на стол, и ели строго - каждый со своего края в блюде.
Отца слушались с первого слова, да и маме он не разрешал перечить и отговариваться. Они нам всегда желали только добра, и мы это чувствовали, несмотря на строгость родительскую.
Все вопросы решались в семье открыто, при всех, так что все все знали. Но из дома никаких разговоров выносить не разрешалось, наши семейные проблемы никого другого не касались.
Врать строго запрещалось, это сызмальства считали мы смертным грехом. Я и сейчас так же думаю, и про себя и про всех других.
Нельзя было жаловаться и ябедничать, все равно - на своих сестер-братьев или на других деревенских. Есть в семье старший брат - вот он и заступится, если считает нужным, а мы его тоже должны слушаться.
Деньги хранились в одном месте, и место это все знали, но о каком-то воровстве никогда ни одного словечка не было произнесено, потому что никогда не было в доме никакого воровства, даже пустякового - это считалось позором.
Если чего пообещал, дал слово - слово нужно было держать во что бы то ни стало, никак его нельзя было нарушить, ни при каких обстоятельствах, потому что вместе с нарушенным словом рушилось и уважение к человеку.
Это мы усвоили с ранних лет.
Такие правила сегодня кому-то покажутся устарелыми и трудными. Но нам было просто их соблюдать, потому что наш папа с одного слова слушался дедушку, никогда не перечил ему, у дедушки было больше прожито и больше опыта в той жизни, которой жила вся наша округа и наша деревня.
Дедушка был очень строгим, но никогда не кричал, и папа наш никогда не повышал голоса. Зачем, если его уважали и понимали без всякого крика? Когда мы ходили за ягодами, то сначала несли корзинки - угостить деда и бабушку, а уж потом домой.
Такой был обязательный порядок.
Вечерами в горнице после ужина мама читала что-нибудь из "Семьи и школы", а мы сидели и слушали, и было интересно. Жаль вот теперь, что не могли читать в то время "Домострой", с которым я познакомилась уже взрослой. Но мы и жили по тем правилам, которые были изложены в этой мудрой книге о русской жизни.
Вечерами отец чинил мережки и пел русские народные песни, а мы занимались своими делами и слушали и запоминали. И еще... всю зиму он нам рассказывал сказку, которую он называл "Сивка-бурка". Но туда как бы входили все сказки - и про Илью Муромца и Алешу Поповича, и про Соловья-разбойника и Чудо-юдо, и про Василису Прекрасную. Это все вместе папа называл "Сивка-бурка". Мы всегда ждали его с работы и всегда ходили на берег встречать. Папа после войны организовал бригаду рыбаков.
Выходили в большое Онего на парусе. Посмотрели бы вы на его руки - какие они большие, красивые и ловкие! Трудовые.
Когда он уходил на неделю за Онего, то всегда наказывал нам, что нужно сделать, пока его дома нету: распилить воз дров, присмотреть за маленькими и, главное, учиться хорошо. И мы старались, как только могли, потому что папино слово для нас никогда не было пустым звуком.
А в субботу он собирал нас всех и спрашивал каждого при всех - кто чего полезного сделал и как неделю прожил. Если в тетрадке было грязно или была плохая отметка, папа заставлял всю тетрадку переписывать, а утром проверял, как сделано. И все это - не повышая голоса. Девочек папа наставлял, что честь - превыше всего.
А парням говорил так: чтоб ваша кровь зазря по свету не болталась.
И хоть какая на тебя свобода свалится - во всем должна быть мера и за грань недозволенного (верой и стариками) перешагнуть не смей.
Это было нам всем наставлением, когда уезжали в город учиться. Папа велел одеться по-хорошему и пройтись по деревне и со всеми проститься. Старенькие бабушки кланялись нам на дорогу, желали самого доброго и благословляли крестным знамением.
Может, поэтому малая родина моя никогда в душе меня не покидала, где бы и как бы долго ни приходилось бывать.
Мама нас всегда отправляла с "Богушком" и в школу, когда уходили за 4 километра по озеру, и дома, когда оставались одни, и в лес, и так же и папу провожала на ловлю рыбы, а когда случался сильный ветер и такие волны, что моторки за волнами не было видно - она молила Господа и матушку Казанскую Богородицу и Николу Угодника, чтоб только рыбаки наши вернулись благополучно домой. И даже скотину утром выпускала со словами "Господи, благослови".
Когда мы родились, церкви уже не было, и бабушка окрестила нас распятьицем и молитовкой, чтоб Господь нас сберег и дал ума.
В Рождество мама стряпала "свинки" из ржаной муки, пресные. Это были и птички разные, и зверюшки всякие, а назывались "свинки". Она окунала их в горячую воду в чугунник в устье печки и ставила на противне в печь, "свинки" получались такие блестящие, как игрушки. И мы вместе с ней стряпали, учились.
А в Великий Четверг отсыпали соль в пакетик и ставили на воронец, позже, если кто приболеет, - то эту соль давали больному. И скотине тоже давали, если приболеет которая. Думаю, раньше эту соль освящали в церкви.
Еще интересно, из нашей жизни. от Рождества до Крещенья в деревне ходили хухляками (ряжеными). Но это старинный обычай, еще дохристианский, это все понимали, и потому в Крещенье распешивали большой иордан у Щельеострова, это в одном километре от нашей деревни, там вода глубокая. И кто ходил по домам хухляком, тот потом купался в иордане-проруби, чтобы очиститься. Думаю, что иордан этот тоже сначала освящали.
Церковные правила тоже были строгими: церковь не разрешала хоронить на своем кладбище некрещеных или отлученных от церкви за тяжкий грех. Таких было очень немного в наших краях, но жизнь есть жизнь - случались и такие. И есть у нас остров, в полутора верстах от нашей деревни, напротив Палеострова, на котором - помните - был монастырь. Островок этот называется Мертвячий, вот там и хоронили грешников. Островок этот такой низенький, когда вода прибывает, то его затопляет и к нему никак не подойти. Но поскольку он такой заливной - там очень рано распускается крупная пушистая вербушка:
Когда мы были маленькие, папа говорил: "Вот я держу в руке семь клубочков, потому что вас у меня семеро. И у каждого из вас своя ниточка, а я где подтяну, а где и ослаблю. В каждом человеке должен быть стержень".
И этот стержень, я думаю сегодня, и есть наша православная вера и главные ее заповеди. На чем стояла и стоит наша земля Русская.
Благослови нас Господь на добрые дела. Как благословил Зосимушку нашего на создание великой Святой Соловецкой обители.

Людмила ИВАШОВА, (в девичестве - Балехова, родом из деревни Загубье Медвежьегорского района).

Воспоминания Л.А.Балеховой
А Заонежье, кто не знает, расположено между Повенецким и Заонежским заливами Онежского озера и Уницкой губой (посмотрите на карту), и этот полуостров - словно бы в объятиях Онего.
Деревня наша тоже в глубокой загубине, между Карнаволоком и Климносом, отсюда и получила свое название - Загубье.
А в пяти верстах по воде, прямо напротив деревни нашей - большой остров на озере, называется Палеостров. На нем давным-давно был основан Палеостровский монастырь, а основал его преподобный Корнилий, уроженец города Пскова.
Сам монастырь из нашей деревни не виден, с нашей стороны его прикрывает густой лес на острове, а виден он из деревни Шуньгский Бор, что немножко в стороне от нас и в 15 верстах (по воде) от Палеострова.
Видимо, раньше Палеостров был одним из важнейших лопарских рыбных промыслов, так как Барсов в 1868 году записал устное предание от одного крестьянина недалеко от Шуньги, как преподобный Корнилий спорил с "дикими людьми" (так называли лопарей, а всех остальных местных жителей звали чудью), с язычеством, как обращал их в православную веру.
А в двух километрах от нашей деревни, в другую сторону, в Обалковщине, напротив Мягострова, есть небольшой остров, называется Сидостровок. Сидами у нас называли места, где зимовали лопари и чудь-оленеводы. Так что до нас здесь, скорей всего, и жили лопари и чудь. А преподобный Корнилий Палеостровский был одним из самых первых православных христиан, пришедших сюда в стародавние времена.
Славяне из Новгорода и псковских земель уходили в эти края от степных набегов и от разорения Ливонского и Тевтонского ордена, ища себе свободу и возможность жить своими руками и своим умом. Они шли вдоль Большого Онего, заонежского залива, гнездились друг к дружке, осваивали эти берега, подымали землю. А их покровом и защитой становился Палеостровский монастырь.
Загубье - это общее название нескольких деревень: Емичевская, Часовинская, Онишовская, Кузьмина Гора, Крупин Наволок, Чугловщина, Грибановщина, Шалимовская, Кашинская. Вроде никого не забыла.
До последней большой войны в одной только нашей Емичевской было 18 домов и проживало 133 человека. Сейчас такое и представить-то непросто... Если спуститься под горку и перебрести через речку, то, опять же на горке, всего триста метров - деревня Часовинская. Это совсем особенное место...
Здесь родился и возрос преподобный Зосимушка Соловецкий. Родился он в семье зажиточных родителей, отец - Гаврила и мама - Мария. Отроком был отдан книжному обучению, которое по благочестивому обычаю наших предков начиналось со Священного Писания. И проникся Зосимушка любовью ко Господу и принял сердечное решение - отречься от всего мирского... Когда же родители стали принуждать его к браку, он от своего не отступился и с великой скорбью ушел из дома родительского, облачился в одежду чернеца и поселился в пяти верстах, около Салоострова, у пролива Салос-салми. Местные жители помнят...
еще до войны, на самой носовине стоял небольшой домик с крестом наверху. Говорили - на том самом месте.
Вскоре Зосимушка встретил монаха, старца Германа, который несколько лет проживал с преподобным Савватием на Соловецком острове. Это Герман и рассказал о соловецких местах, да так, что возрадовался Зосима и начал упрашивать старца сопроводить его туда, на Белое море.
А тем временем умерли родители Зосимушки. Он предал их земле, а потом роздал имение людям, и вместе с Германом ушел к желанным Соловкам. Почему его так потянуло в неведомые края - никому неведомо, но старые люди, наверное, правильно говорят... Господь позвал.
Позже на месте Зосимовского дома была поставлена часовенка во имя преподобного, когда уже все были наслышаны о его подвиге на Соловках.
В начале 17-го столетия в нашей Толвуе проживала мать первого царя из рода Романовых - Марфа Ивановна, сосланная сюда Борисом Годуновым (так что русская история в самых серьезных моментах не прошла мимо моего Заонежья). Так вот, Марфа Ивановна подарила в ту часовенку шелковый обрус с кистями и бахромой, который сама и вышивала, и этот обрус украшал икону преподобного Зосимы в нашем храме. Когда мама была маленькой, то ей ее бабушка показывала место, где стоял терем Марфы Ивановны, а маминой бабушке это место показывала ее бабушка.
Это почти точно там, где теперь хозяйственный магазин, на взгорочке, чуть-чуть ближе к пекарне.
Люди помнят Марфу Ивановну, память передается постоянно. Детям и внукам. Помнят, что Годунов разлучил ее с мужем, который был сослан неведомо куда. Но люди в то время изустно передавали всякую новость, и оказалось, что сослан был муж Марфы Ивановны в Холмогоры на Северной Двине. И вот священник нашей Толвуйской церкви ходил в Холмогоры с записками от Марфы Ивановны к мужу и ответные записки приносил, потому что не по-христиански это - разлучать мужа с законной женой, даже если кто-то чем и провинился, как считал Годунов... Понятное дело, рисковал человек головой, власть московская и тогда умела бывать недоброй. Но понятия были твердые, и совесть не позволяла отступаться.
Как только поднимешься в горку, с левой стороны от почтовой тоже была широкая дорога, и стояла здесь деревянная церковь, а под ее стеной - большой камень, на котором Зосимушка наш молился. Камень этот никуда не делся, теперь он очень старый, весь оброс мхом, но оттого сердцу он еще дороже - старая прочная память. Рядом с той старой церковью было, по обычаю, кладбище. Теперь там нету крестов, только могильные холмики заросли травой, но могилки еще можно узнать, там наши прадеды лежат, святое дело. Церковь эту разрушили еще до войны, остались только следы от фундамента.
Земля наша чего только не претерпела. С 1941 по 44-й год Заонежье было оккупировано финнами. У нас как бы проходила линия фронта, все жители были выселены. Молодежь отправили в трудовые лагеря, а для детей открыли финские школы, где их учили финскому языку и их вероисповеданию. Но удивительно, что даже оккупанты-финны не тронули наших часовенок ни в нашей деревне, ни в Кривоноговской, хотя сами деревни, многие, были порушены. В нашей, Емичевской, осталось шесть домов, тут был финский штаб, казарма, баня и конюшня, остальные дома сожгли на дрова или разобрали на блиндажи в Климгору.
После войны в нашей часовенке сколотили прилавки и устроили продуктовую лавку, отоваривали карточки. Потом часовню и вовсе разобрали и устроили колхозный зерносклад. А когда наши два колхоза объединили, центральной усадьбой стала Лебещина. Тогда зерносклад хотел купить счетовод Багаев Павел Алексеевич, но когда он узнал, откуда складские бревна взялись, - он отказался от такой покупки, побоялся брать. И склад купила тетя Нюра Фепонова, за 60 рублей, по тогдашним деньгам очень дорого, и построила из тех бревен себе двор. Говорила, что хоть и сердцевина в бревнах проедена крысами, но бревна здоровые, крепкие, белые, смолистые, звон-звоном. Когда тети Нюрина семья переезжала в Толвую, лет двадцать назад, то двор этот разобрали и взяли с собой, и сделали закуток. Так что бревнышки с нашей часовенки еще живы, не сгорели и дело свое справляют в Толвуе.
Часовенки не стало, а память не истаяла. Несколько лет назад Высокопреосвященный Архиепископ Мануил приезжал к нам, и тогда поставили на месте часовенки большой крест.
Высокопреосвященный спросил, есть ли кто из местных жителей поблизости, из постоянных. Мама моя сказала, что есть, он спросил имя-отчество, и о папе спросил также, и благословил ухаживать за поклонным памятным крестом, и сказал, что сам будет за них молиться.
Уже какое-то время прошло с той поры, так вот, мама просила передать Высокопреосвященному Архиепископу Мануилу, что она ухаживает и присматривает по его благословению... каждое утро выйдет на улицу и перед крестиком, как у нас его ласково называют, помолится преподобному Зосимушке, и часто ходит сюда, настряпает дома и к крестику отнесет тоже, птицы уже знают, привыкли. Когда я приезжаю из города, мы с мамой ходим вместе, придем, помолимся и все расскажем Зосимушке, что происходит в России и что у нас на душе, и помолимся за всех, за живых и за тех, кого с нами давно нету, кто у старого фундамента лежит под безвестными холмиками и просит нашей памяти. А Зосимушке говорим всякий раз: "Хоть прах твой покоится на Соловецком острову, а душой ты тоже с нами, мы чувствуем, земляк ты наш дорогой".
Дети мои, мамины внуки, тоже ходят с нами и все понимают.
А в деревне Часовенской осталось теперь три жителя, все Левины: дядя Саша, тетя Шура и дядя Коля. Они в родстве с Зосимушкой, мы знаем.
в нашей деревне теперь тоже только три человека постоянных: папа с мамой и дядя Юра. Вот теперь и все наше Загубье. А было, как я уже упоминала, - сто тридцать три человека постоянных, всего полвека назад.
Другой раз читаешь про старые времена, и пишут люди, будто ничего в деревне кроме каторжной работы и не было. Вот уж неправда.
В нашей деревне отмечали три престольных праздника... Изосим день - 30 апреля, Ильин день - 2 августа и Михайлов день - 21 ноября.
Праздники так и распределялись по разным деревням, в Кривоноговской отмечали Спасов день - 19 августа, Палеостровский - 21 сентября, Афанасьев день - в феврале, числа не помню, а еще два Варламия - весной и 19 ноября и Салосалмский - 10 октября.
На Вырозере два Николы... в декабре и 22 мая, в Толвуи - Троицу, Мидостов день, Фролов день, Покров.
Ко всякому празднику готовились, скотину забивали загодя, стряпали, мыли и все такое. А если праздник приходился на пост, то вся стряпня была на постном масле и мяса не было, - обычай соблюдали свято.  Накануне стряпали рыбники - сиговые, палейные, ершовые - и большие пироги - капустные, рисовые, и налятушки. А уже в сам праздник стряпали все горячее... колюбаки, калитки картофельные, пшенные, житные, мучные, суп мясной с макаронами. Варили брагу и покупали вино. Гостей собиралось много, родственники и знакомые с других деревень. Раньше я и не задумывалась, просто радовалась людям и празднику. А теперь, вот, думаю, как важны были такие праздники в нашей жизни, ведь они сплачивали людей в единый народ, который вместе одолевал и суровые условия Севера, и пришлых врагов.Даже если чужой человек приходил в праздник е все равно гостем был желанным, ему оказывали всяческое уважение.
Зимой люди приезжали в разрисованных креселках с колокольчиками, а дуги разукрашены лентами. Летом ездили в разукрашенных шарабанах на двух больших колесах, на больших меньше трясет, а ездили всей семьей.
В 2 часа пили чай, в 4-5 часов была паужна. За столом пели старинные русские песни... "В островах охотничек целый день гуляет", "Для кого весна отрадливая", а еще - "Сегодня у нас воскресенье, мой милый ко мне не пришел", "За горою у колодца, где студеная вода" - и много других, которых теперешняя городская молодежь слыхом не слыхивала, но это и не их вина.
Один кто-нибудь заводил, запевал, а другие подтягивали, а любую песню знали все.
Девушки по двое-трое, под ручку, прогуливались вдоль деревни по почтовой дороге, и тоже с песнями, с частушками, и парни как бы прогуливались, играли на гармошке, на гитаре, на балалайке, следили за девушками и, может быть, выбирали, какая придется по душе.
После паужны шли в Часовинскую деревню на игрища. Там была большая поляна около дома тети Тани Баженовой, она-то к празднику каждую травинку подметала на той поляне, это уж по традиции было такое место, где в праздник обязательно собирались, выносили стулья, скамейки. Ходили в "кадрель", нашу, заонежскую кадриль из 4-х, 5-ти или 6-ти фигур, и на каждую фигуру - своя песня.
Как у нашего соседа.
Была под окном беседа, -
Очень широка-а:
Да очень глубока-а.
Или такая вот:
В чистом поле цыганы гуляли,
В чистом поле цыганы гуляли.
Сидела, глядела, думала-гадала --
По морозу босиком к милому бежала.
Девушки бойко так поворачивались и тихонько притоптывали, чуть отрывая пятки от пола, а парни, наоборот, притоптывали со всей силы, даже вперед наклонялись, заложив руки за спину. Кадрель!
Все пели и танцевали, одежда на всех была нарядная, праздничная, очень красивая и - у каждого своя, наособицу. И обязательно все девушки в платочках: шелковых, гарусных, полугарусных.
Деревня наша - Загубье - находится в Заонежье.